Live Your Life

Объявление

  • Новости
  • Конкурсы
  • Навигация

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Live Your Life » Книги, комиксы, игры » Ведьмак: Глас рассудка


Ведьмак: Глас рассудка

Сообщений 1 страница 20 из 32

1

http://s3.uploads.ru/t/qSDzQ.jpg
Адрес форума: http://ziarnoprawdy.rusff.ru
Официальное название: Ведьмак: Глас рассудка
Дата открытия: 14.07.2016
Администрация: Эмиель Регис
Жанр: темное фэнтези
Организация игровой зоны: эпизоды
Краткое описание:
Мир, где рыцари рыцарствуют (то бишь разбавляют пьянки драками, драки пьянками, а пьянки с драками — службой мошне и отечеству), где прекрасные девы прекрасны (если вдруг не решили податься в драки, пьянки, грабежи и службу отечеству), где нечисть нечистива (особенно в моменты драк и пьянок), где короли изо всех сил пытаются сохранить трон (что, к сожалению, требует снизить объем пьянок, драк, грабежей... впрочем, как же это) и где всегда найдется место простому (то бишь совершенно непростому) приключению. Потому что мир, полный пьянок, драк, грабежей, прекрасных дев и нечисти приключениям весьма и весьма способствует. И не только приключениям.
Ссылка на рекламу:
http://ziarnoprawdy.rusff.ru/viewtopic. … p=10#p2111

Отредактировано Полковник (07-02-2017 13:01:10)

+3

2

Сегодня: 25 декабря 1268 года — 4 января 1269 года
Важно знать: По лесам и трактам Северных королевств рыщут «недобитки» бригад скоя’таэлей, тем самым значительно усложняя жизнь купеческим обозам, под натиском «белок» терпящим феноменальный ущерб и колоссальный же убыток. Впрочем, поговаривают, своевольничать «белкам» недолго. «Синие полоски» не даром едят свой хлеб.
А с хлебом, прямо скажем, ситуация непростая. Точнее говоря — сложнее некуда. В связи с аномальными холодами год выдался неурожайным. К городам и селам подступает голод. Люди начинают умирать. А там, где умирают люди, появляются монстры. Потому что кушать хочется всем. За исключением, быть может, политиков, которые, как известно, легко утоляют жажду и аппетит политическим кровопийством и не менее политической грызней. Что-то грядет. Что-то весьма и весьма нехорошее. С другой стороны, от хорошего народ давным-давно, прямо-таки катастрофически отвык.


Глава I: Осколки легенды

— Кадет Фиц-Остерлен! Надеюсь вы не планируете в очередной раз опозорить честь семьи и родины? Если все-таки планируете, я вам помогу. Итак, конец 1268 года — начало 1269...
— Конец 1268 года, — сглотнул кадет Фиц-Остерлен, — начало 1269 года отметились для королевств нордлингов усилением взаимной нетерпимости. Во-первых, отсутствие консенсуального решения по вопросам констатации границ таких исторически спорных территорий, как Доль Ангра и Заречье, привело к обострению конфликта между королями Каэдвена и Аэдирна. Причина конфликта, — выдержал паузу кадет Фиц-Остерлен,  — территориальный статус Нижней Мархии, иначе именуемой Верхним Аэдирном. Во-вторых, наново обретенный суверенитет Dol Blathanna также вызвал ряд вопросов. Во-первых, с заключением Цинтрийского мира по-прежнему оставались неясным ленные присяги и военные обязанности verbis и, казалось бы, aut factis* суверенного эльфского княжества; во-вторых, обстоятельствами и последствиями обретения указанного суверенитета, вопреки всему, оказались не довольны сами эльфы. В частности, бригады скоя’таэлий, вынужденные и обязанные смириться с гибелью своих командиров. Но, как вскоре выяснилось, отнюдь не смирившиеся.
Ксенофобские настроения в среде нордлингов, вполне объективно, вспыхнули.
— Слушаем, внимательно слушаем, кадет Фиц-Остерлен.
—  Как и следовало ожидать, нестабильность внутриполитического климата, невозможность урегулирования вопросов межрасового взаимодействия оказались благодатной почвой для активизации деятельности всевозможных религиозных культов, включая и подразумевая Культ Вечного Огня — во-первых; во-вторых — укрепления позиций военно-религиозных орденов, среди которых, несомненно, стоит выделить Орден Пылающей Розы. Дискредитированный многочисленными поражениями в ходе Первой и Второй Северных кампаний институт власти королевств нордлингов окончательно утратил поддержку масс, что в свой черед, полагаю необходимым отметить, неминуемо влекло к эскалации конфликта светских и духовный властей, — кадет Фиц-Остерлан выдохнул. — Согласно трудам профессора Гыдаэра аэп Раддарэ, именно конец декабря 1268 года, начало января 1269 является отправной точкой...
— Кадет Фиц-Остерлен, вы кадет Фиц-Остерлен или биограф профессора Гыдаэра аэп Раддарэ? Тише-тише, не бледнейте так. Продолжим.
— Однако эскалации конфликта между светскими и духовными властями королевств нордлингов не случилось...
— Ну же, кадет, продолжайте. Внимательно вас слушаем.
— Это были очень... суровые годы.
— Та-а-ак?
Кадет Фиц-Остерлен против воли вздрогнул. Пожалуй, для будущего офицера он обладал чересчур поэтическим складом ума. И, бесспорно, — чересчур богатым воображением.
— Нордлинги гибли... сотнями. В 1268 году первые морозы ударили еще в начале сентября. Часть урожая погибла. Было... очень и очень холодно.

— Холодно... холодно... как же мне холодно.
— Кондвирамурса!
Кондвирамурса вздрогнула. Открыла глаза. Ветерок холодил разгоряченную баней кожу, но погода в общем-то стояла теплая.
Скрипел уключинами Король-Рыбак. Там, вдали, посредине гладкого, рыже-красного в отсветах заката озера.
— Что ты видела? — блеснула глазами Нимуэ, набрасывая на плечи широкую, тонюсенькую, цвета морской волны шелковую шаль. Более на чародейке не было ничего.
— Сложно сказать, — пожала плечами Кондвирамурса.
— Сложности оставь алхимикам, математикам и борцам с режимом. Мне нужны факты. В отсутствие фактов сойдут видения лучшей сновидицы в Академии и второй среди онейроманток на третьем курсе. Итак, Кондвирамурса, что ты видела?
— Я видела, — закусила губу Кондвирамурса, рефлекторно забираясь в кресло с ногами и поджимая пальцы, — белый снег и белый хлад. Я видела сотни умирающих людей. Видела голод, боль и нужду... Нет... О, нет! Это не был Час Белого Хлада и Белого Света... Это был... осколок легенды.
— Легенды, — удивительно грустно улыбнулась Нимуэ, чародейка по прозвищу Локоток, — никогда не заканчиваются.
Кондвирамурса кивнула.
«В моем сне, — думала она, — я видела продолжение. Жестокое продолжение. Но, курва мать, прекрасное!».
Король-рыбак скрипел уключинами.
Солнце садилось.
Лето выдалось жаркое. Нимуэ ответа не требовала.
_________________
* — на словах и на деле (лат.)

0

3

"Глас рассудка" спешит сообщить о том, что он стал несколько более брутальным и несколько более лощеным, потому что сменил дизайн. С чем сам себя и поздравляет =)

И помните: Глас рассудка дурного не посоветует!
http://s2.uploads.ru/t/2PLBr.jpg

0

4

— Развернутая версия защитного круга? Как занимательно! — ахнул Эмиель Регис Рогеллек Терзиефф-Годфрой, всем видом давая понять, что ничего, ну ничегошеньки занимательного в модернизации древних оккультных систем путем активного привлечения лени, жадности, а также объективно слабых познаний в области пространственной геометрии не видит категорически, абсолютно и даже совсем.
— А мне-то всегда думалось: эффективность защитного круга напрямую зависит не от степени развертывания или свертывания, но, собственно, от формы круга. Как правило, таковая форма — трудно представить — прямо-таки обязана быть круглой. Ибо, не секрет, для нечисти круг — самая малопривлекательная и самая отвратительная из всего многообразия геометрических форм. Следуя вашей логике, — менторским тоном продолжил Эмиель Регис Рогеллек Терзиефф-Годфрой. — Вторым по малопривлекательности должен оказаться овал. А не нравитесь вы нашему тюремщику, милсдарь, ох не нравитесь. С другой стороны, на данный момент это меньшая из наших проблем.
Потому что большие безусловно были.
— Пск, — самозабвенно чавкала мышь. — Пск.
Мало кто знает, однако же смерть — отнюдь не худшая из тревожащих покойника бед. Процесс последующей за ней социализации куда мерзопакостнее, куда болезненнее и, надо отдать должное, в сотни, а, быть может, и в тысячи раз страшней. Регис невольно опустил взгляд на руки. Кости, нервы, жилы, плоть восстанавливались рекордными темпами; мысли, воспоминания, биологически необходимая и тем же оправданная способность принимать себя если не важным и нужным, то хотя бы полноправным членом этого в высшей степени паразитарного общества — нет. Гнусные картины бойни в замке Стигга оставались по-прежнему яркими, по-прежнему гнусными и... почти бессмысленными. Потому что у несчастливой истории спасения маленькой несчастливой ведьмачки оказался еще более несчастливый конец.
«В той битве, — время от времени размышлял Эмиель Регис, — погибли люди и монстры. Но если люди и монстры погибли, кто же остался жить?».
Мышь чавкала. Где-то там, за стенами камеры падал и падал драматический снег.
— Выходит, милсдарь, вы не чародей? Жаль-жаль, — покачал головой вампир медленно, осторожно, бесшумно поднимаясь на ноги. — Чародей нам бы определенно пригодился. Ну-с, коли нет чародея, будем работать с тем, что есть. Господин начальник! — неожиданно громко произнес Эмиель Регис Рогеллек Терзиефф-Годфрой. — Не могли бы вы ощедрить нас крупицей вашего очевидно драгоценного внимания? Тут какое дело, — понизил голос Регис. — Уж не знаю, кто спроектировал сие в достойной мере комфортабельное узилище, вот только какая оказия... проектировщик запамятовал разнообразить декор ведром. Нет, всеконечно, при необходимости я способен справить, хм, нужду, хм, на пол... но завоняемся, господин начальник, ЗАСРЕМСЯ, я говорю!
— Пск!
— ШТО? — Яростно, очень яростно — само зло — начальник стиснул челюсти... пересекся взглядом с вампиром, поднялся на ноги, круто развернулся и ушел.
Просто взял и ушел.
— Вероятно, милсдарь нечародей, вы правы. Вероятно, моя забота о ненужных реакциях добрых горожан глупа, наивна и, что хуже, никому не нужна, — с легкой печалью в голосе констатировал Регис. — А ежели так, самое время пересмотреть приоритеты и проявить хотя бы немножечко заботы по отношению к себе. И все-таки, милсдарь нечародей, сегодня мы никого не убьем. Подчеркиваю: никого, — подчеркнул Эмиель Регис Рогеллек Терзиефф-Годфрой, опустился на колени, опустил ладони на скамейку так, чтобы кандалы ни в коем случае не лязгнули, и исчез.
Материализуясь через мгновение по ту сторону решетки.
Бледнея и пошатываясь.
Оскальзываясь на чесночно-тыквенной инсталляции, каковая одновременно представляла собой демаркационную линию и неклассической формы защитный круг.
Падая.
— Пск! — пискнула мышь, с сенсационной скоростью устремляясь во тьму.
Где-то там, за стенами камеры, падал и падал драматический снег. В отличие от Региса.
Регис не упал. И хотя ноги самым что ни есть гимнастическим образом разъехались, успел схватиться за решетку, подтянуться и...
С благозвучностью набата приложиться лбом об решетку.
— О курва! — выругался обыкновенно не склонный к ругательствам вампир.
Охранники вскочили на ноги.
Не долго думая, Регис сорвал замок. Дверь камеры начала распахиваться.
«Чересчур много драматизма», — успел подумать Эмиель Регис Рогеллек Терзиефф-Годфрой перед тем, как проверить затылком, насколько все-таки твердый в тюрьме пол.


Эмиель Регис, "Кости, травы, огонь и нравы (Ард Каррайг, 1268)"

0

5

Пророчества бард не любил с тех самых пор, как ему эльфка нагадала весьма тривиальное завершение жизненного пути. Затягивая узелки на штанах и набрасывая на себя рубашку, поежился от упоминания веревки.
- Не пойман, друг мой, так не вздернут, - спокойно парировал, не разделяя уверенности в пророческом даре Региса. - Посему...
Он вот-вот хотел сказать "пойдем выйдем в окно", как тут в комнате стало очень много мужчин. Не то, чтобы это было странным явлением для дома суккубы, и Лютик был более, чем уверен, что горячая мадам сумела бы обсужить да удовлетворить каждого, но оружие, ощерившееся в сторону вампира и барда, неиллюзорно намекало: сейчас кого-то будут бить. Или убивать, что, впрочем, в планы Юлиана никак не входило. Он так и застыл на месте - с жилетой в руке, шапочкой, перо на которой было знатно помятым, набекрень, огромными глазами и уверенностью, что если он сейчас заверещит, как баба, то его никто не упрекнет в чем-то непотребном, ведь это был бы отвлекающий маневр!.. Правда, кого от чего отвлекал - вопрос хороший.
Благо, Эмиель умел в гипноз, и сия наука могла их вытащить. Лютик ме-едленно натянул на себя жилет и поправил шапочку, вслушиваясь в увещевания друга. Он даже пытался заканчивать наряжаться в какой-нибудь героческой позе, дабы поддержать творческое изворачивание из ситуации. Очень уж хотелось, чтобы все сработало, и они могли бы выйти через парадные двери... Да только не сработало, поломался гипноз. И не выйдут они, похоже, а вынесут их вперед ногами.
Поэт сглотнул, и в какой-то момент это был самый громкий звук в комнате.
Но спровоцировал мизансцену развалиться совсем не он, что и решило, каким путем отхода он драпанет - в окно. Вскочив на подоконик, будто его ветром подняло, Лютик чуть не съехал по черепице вниз, но вовремя удержался за створку. И тут же в нем разразилась война не на жизнь, а на совесть: он же друга в беде бросает! Понятное дело, что Регис - вампир, и вампир сильный, независимый, может всех тех личностей неприятных в салат нашинковать и даже не вспотеть, но все ж! Помучившись этим какое-то мгновение, бард вздрогнул: рядом с ним о стену ударился арбалетный болт. Округлив глаза, которые, казалось, округлить еще больше было нельзя, Лютик быстро бросил взор вниз. Так и есть - на мощеной узкой улочке его пытались высмотреть еще четверо. Все - с разными гербами, а кто-то и без них.
- Ату, стреляй еще!
- Не надо еще! - пригнувшись, схватившись за лепнину, Юлиан хотел было вскочить обратно в окно, но коли он вцепится в края и попытается подтянуться, его тут же пристрелят. Вновь сглотнул, потому как бурное и неуемное воображение контролю не поддавалось, и со всей неистовостью рисовало картины, где его портрет - с кутасом в штанах, без пошлостей! - размажет арбалетными болтами по сему чудесному домику в центре Боклера. О таком песню не напишут. А после согнулся в три погибели, чуть ли не припадая на руки, и зачастил по крыше, прижимаясь к стене.
Дзыньк! Болт угодил в створку, за которую бард держался.
Почти достигнув края крыши, Лютик хотел было плавненько так унести ноги в витиеватый лабиринт улочек, но как бы не так: внизу блеснула чья-то избитая кираса, что заставило его сделать неловкий шаг. Если б не танцевальные навыки, это мог стать последний шаг великолепнейшего, талантливейшего, плодовитейшего!..
Дзыньк! Лютик пригнул голову и перепыгнул на балкон, умудрившись перемахнуть через высокие и вычурные горшки с цветами, не разбив ни единого. Беспечно усевшись на пол своего временного укрытия, бард приложил ладонь к сердцу, а взглядом попытался определиться, в какой стороне должен быть Регис. Ибо не быть Регис права не имел!


Лютик, "Дела сердечные (Туссент, 1267)"

С тихим шипением Волк вынимал меч из ножен. Венозный усмехался. Кот смотрел. Лютик бежал. Регис пятился.
Не хватало только музыки. В этот тоже полный недосказанности, весьма интригующий момент.
Как говорят магистры поэзии и музыки —  suspense.
— Еще не поздно разойтись миром, — предупредил извечно доброжелательный Эмиель Регис, философ, ментор и вампир.
— Н-н-н-нет, — нетерпящим возражений тоном произнес Кот, резко сорвал с шеи неприметный шнурок, сжал в кулаке флакончик...
Хлюп!
Нечто пренеприятно мокрое плеснулось в лицо Региса, заставив сморщить выдающийся в анфас и в профиль, породистый, воистину достойный королей нос.
— Вы издеваетесь? Календула? Вербена? Чеснок?
Делиться ароматическими впечатлениями и далее смысла не было. Предвосхищая следующий шаг Волка, Эмиель Регис Рогеллек Терзиефф-Годфрой элегантно, нарочито акробатически выгнулся назад себя, слыша и едва ли не чувствуя, как холодеет от режущего удара кромкой меча воздух там, где только что были его шея и левое плечо.
— Архх-ха! — рыкнул Волк.
Регис, уже без прежней элегантности, но все еще с пропитанным акробатикой достоинством, упал на локоть, перекатился и исчез во тьме под ложем, на котором совсем недавно совершали действия интимно-диверсионного характера прекрасная суккуба и Юлиан Альфред Панкрац виконт де Леттенхоф. Действия, конечно, биологически важные, но богопротивные, поскольку подрывали совершенно необходимый для Анны Генриетты как княгини и политика политический же авторитет.
Прежде чем раствориться в воздухе, к чести суккубы, Регис отметил, что пыли под кроватью не было.
— Куда он, курва мать, делся? — недоумевал Венозный, в третий раз осматривая кровать, пол под кроватью, стены, окна и дверь.
— Диавол! Да чтоб ты сгорел! — резюмировал Кот, на всякий случай совершая над местами диверсии бесспорно приятный любому богу, хорошо знакомый завсегдатаям таверн охранный жест.
— Палец загни, — порекомендовал Волк. Кот сморгнул.
— Ладно, — нашелся Венозный. — А кто первым полезет в окно?
Полезли все.
Материализовался Регис у парадного входа. По улочкам Туссента гулял прохладный, свежий ветерок.
Широко раскрыв глаза от изумления, на Региса смотрел абсолютно лишенный дружелюбия во взгляде человек. Смотрел и вкладывал в паз арбалета тяжелый, несомненно бронебойный болт.
— Курвабл... — начал человек.
— Сомнительно, — констатировал Регис, довольно щадяще прикладывая человека кулаком в висок. — Пардон муа. Это обстоятельства. Я не хотел.
Следующей точкой материализации стала крыша — для поисков Лютика самая удобная позиция. За вычетом того обстоятельства, что на крышу кто-то лез. Лезли знаменитая уже троица — два гербовых и один без гербов.
Регис перешел на бег:
— Где же ты, виконт? Где?
Обнаружился виконт на балконе. Живой. Здоровый. Среди горшков.
— Не двигайся, Лютик! Не двигайся! — кричал Регис. Погоня приближалась.
— Да куда он, курва мать, делся? — негодовал Кот.
— А что тут, драть тебя, непонятного? — тяжело дышал, измученный погоней Венозный. — Блядский ублюдок исчез!
— Прыгай, Лютик, прыгай! — вновь крикнул Эмиель Регис Рогеллек Терзиефф-Годфрой, возникая из воздуха аккурат под балконом Лютика, виконта де Леттенхоф. — Клянусь цаплей и во славу Туссента, я тебя поймаю... кхех-е-е-е...
В левую почку преощутимо тыкнули. Значительно сократило диапазон красноречия втиснутое в горло древко то ли алебарды, то ли секиры, то ли топора.
Кто-то из наемников его выследил. И так обидно до невозможности взял врасплох.
— Нхе пхыгхай, Лютик, не пхыхгхай, нхе...
Регис не договорил, просто ударил стеснителя затылком в лоб.
Блеснула в воздухе пара чешуек аnguilla anguilla, угря речного обыкновенного, как оказывается, запутавшихся в волосах.
— Лютик! Прыг-кхе!


Эмиель Регис, "Дела сердечные (Туссент, 1267)"

0

6

Тишина. Больше всего она ненавидела тишину. И выматывающее сильнее, чем ожидание, чем тревога чувство безысходности, грызущее, тянущее жилы, словно палач - равнодушный, прекрасно знающий свое дело, никуда не торопящийся профессионал. Казалось иногда вот он - проблеск света в оконце, и дурная надежда - забыл, отбросил, смог, сумел! Дурная надежда влюбленной женщины, не желающей слушать вкрадчивый, такой знакомый - до отвращения знакомый - голос: "В который раз?"
Эрин провела щеткой по волосам, аккуратно, будто это было очень важно, свернула черную шелковую ленту, положив ее рядом с гребешком из черепашьего панциря, опустила гравированную крышечку серебряной баночки с кремом. Зачем-то поменяла местами гребень с щеткой. Собрала и смахнула в горсть осыпавшиеся пожелтевшие бубенцы ландышей, стоявших в маленькой, просто миниатюрной фарфоровой вазочке, выкинула сам букет в корзину для бумаг, использующуюся так редко, что как-то мыши свили в ней гнездо. Снова собрала засохшие цветки, нападавшие с потревоженного букета...
Не хлопнула входная дверь, не раздался звук шагов и деловитого разговора то ли с самим собой, то ли с ней, как будто она могла разобрать со второго этажа, что он там бормочет. Ждать дальше было бессмысленно.
Эрин, пробежав босиком по холодному полу, забралась под одеяло на своей половине кровати, чувствуя как со второй половинки к ней тянет лапы холод, к которому вампиры должны быть нечувствительны, которому неоткуда было взяться майской ночью. Эрин коротко взрыкнула, как следует ткнула маленьким острым кулачком себе за спину, в пустоту, и резко натянула одеяло до подбородка. Холод отступил, но заснуть так и не смогла.
Он старался не шуметь, но она все равно услышала - тихо щелкнула задвижкой входная дверь, неестественно тяжелые и неуверенные, деревянные шаги. Эрин закрыла глаза и задержала дыхание, проглатывая так и не появившиеся на глазах слезы, чувствуя, как спазмом сжимает и медленно отпускает горло. Села, подтянув ворот ночной сорочки, сползший на плечо, спустила ноги, коснувшись пальцами шершавых прохладных досок. Он ведь любил ее, по-настоящему любил. Со всеми недостатками и ее глупостями. Виноватый взгляд, глупое, неловкое выражение родного, любимого лица. От вампира резко, солоно, будоражуще пахло кровью.
- А что же он "жрет"? - так же тускло спросила она, проигнорировав первый вопрос.
Эрин подставила ладонь, жук грозно зашевелил феноменально-мохнатыми бровями-усиками, но на подставленную руку переполз. Конечно, простит. Он ведь любит ее - со всеми недостатками и глупостями. Она знала это. Не чувствовала, нет, - чувства обманчивы. Просто знала. И любила его. Но любить не значит понимать. Майский жук приподнял надкрылья, расправив тонкие прозрачные крылышки, зашевелил плотным и бархатистым сегментированным брюшком и тяжело оторвался от руки, устремившись к свету. Гулко и смачно ударился о стекло, сквозь которое сочились предутренние сумерки, упал на подоконник и спрятался за горшком с фиалками.
Эрин дотронулась до пятен на воротнике, щупая жесткую из-за засохшей крови ткань.
- Снимай, - и первая потянула на себя рубашку. Пахло будоражуще, солоно и резко.
Подалась вперед, обняла, прижавшись щекой, слыша и ощущая всем телом, как бьется сердце.
Бум-бум-бум.
- Я не понимаю, Эмиель. Почему? Что не так с нашей жизнью? Что не так с твой жизнью?
Она любила его со всеми недостатками и глупостями. За нос и крылья, за глаза, за фикус и пустую корзину для бумаг. За то, что он черт знает откуда притащил дурацкого жука, а не букет азалий с соседского окна.
Если бы он принёс азалии, она спустилась бы его с лестницы.
Но он притащил жука.

Эрин Эанедд, "Тени исчезают в полночь (Диллинген, 1148)"

0

7

Из цветастой толпы выбивалась особо другая цветастая толпа, своими пестрыми красками затмевая всех прочих. Было в этой кучке танцующих, горланящих песни, смеющихся и покачивающихся в пьяном такте нечто такое, что можно назвать как завораживающим, так и пугающим. Издалека глядя на сих, можно было отметить, что выглядят они и впрямь ярче прочих, но коли ближе подойти, то могло стать не по себе: разрисованные углем глаза, висящие на боку сушенные травы и черепа мелких грызунов, разного рода побрякушки, которые уважающий люд на себя не нацепит. Большие сапоги, большая одежда, и все такое несуразное - кучка будто высмеивала тех, кого люд боялся, а власти ненавидели. То бишь, разбойников, головорезов, криминальных личностей и прочее отребье.
- Пусть нету ни кола и ни двора-а-а, - выводил мелодичный, лощеный водкой и наливочкой, голос из этой кучки, спрятанный за телесами и росписью, которой никак иначе, кроме как грязью, и не обозвать; сверкал владелец того голоса бордовой шапочкой с белым, под стать нетронутому снегу в полях, пером. Кучка размалеванных да устрашающих подхватывала и горланила на разные лады, нестройно, фальшивя, но заводила пел чисто, пел хорошо, так, что верилось, будто у него есть какое-то понимание о том, как надо петь так, чтоб пронзало душу.
- Зато не платят королю налоги
Работники ножа и топора,
Романтики с большой дороги.
- Рома-а-антики, - вопили и женщины, и мужчины, вопили нескладно, но зато от самого сердца, - с большой дороги!
Отплясывали под задорные звуки лютни и визжащие трели флейты, которая угодила в плен к какому-то извращенцу с той самой большой дороги, впервые эту самую флейту в руки взявшему, но никого сие не смущало: всем весело было, ибо заводила, словно зная, как следует толпу заводить, выводил слова песни озорной дале.
- Не-е же-елаем жить, эх! - и все разом эхнули, - по-другому! Не-е же-елаем жить, ух! - и все разом ухнули, - по-другому!
Мелодия задрожала, завихрилась, будто метель, закрутилась, и вся кучка разукрашенных, размалеванных "разбойничков закружила вокруг барда, распихивая прочих гуляющих. Кто был возмущен, кто ошарашен, но большинство поглядывало на сих безумцев с искрой интереса и тенью улыбок на лицах.
- Ходим мы, по краю ходим мы, по краю, ходи-и-им! - хором вторили мелодии, словам и заводиле. - Ходим мы по краю родному!
И тут малая толпа расступилась, и из нее показался вельможа. Ах нет, обознались - какой-то пестрец, вцепившийся обмерзшими пальцами в лютню тончайшей эльфийской работы. Подернутые морозцем розовые щеки возвышались над мехом чернобурки, а поблескивающая парча на руках выглядывала из прорех в шубейке занимательного покроя. Его будто вытащили из теплой постели, надели шкуру огромной черной лисы да заставили садить голос на морозе. По осоловевшему взгляду и двух девушках в цветастых юбках, громко смеющихся да подпевающих невпопад, что поддерживали барда и не давали сделать и шагу в сторону, так прямо и казалось. А третья девушка со жгучим взором, кружившаяся чуть впереди барда, постукивающая в бубен, словно бы намекала - сделай бард шаг в сторону, и этим бубном получит в свой собственный.
Толпа медленно, но верно приближалась к таверне. Казалось, еще чуточку, и сметет толпа двух одиноких стражников, возле той таверны прогуливающихся, но не случилось того. Потому что зоркий глаз барда, прочищавшего горло вовремя поднесенным бурдюком с водкой, увидел кое-что, чего видеть не должон.
- Пр... - запнулся Лютик, впервые в жизни запнулся, да так, что чуть и лютню из рук не выпустил. Мотнул головой, позволив улыбнуться себе, увлекательно продолжил. - Прохожих ищем с ночи до утра, чужие сапоги натёрли ноги...
И тут уж его голос потонул в воплях сопровождающих.
- Работникам ножа и топора, р-р-романтикам с большой дороги!
Белая голова затерялась в толпе. Лютик вытянул шею, чтоб увидеть, чтоб разглядеть. Но как же, видел, разглядел! Девица слева дернула барда, ослепительно улыбнувшись. В глазах красавицы сверкали молнии. Юлиан улыбнулся - лучезарно, от души, но в глазах его было напряжение, с которым не сравнится ни одна струна. Не вырваться ему пока, не сунуть нос в толпу, где мелькнул, где показался!.. А, может, от водки, что не заглушала страх, то причудилось? Накатила на Лютика гнетущая печаль, но он запел - ярко, звонко, не жалея ни струн, ни голоса; запел так, как только бард может запеть, когда ему тошно на душе, но вокруг праздник, и потому петь надо так, будто помирает он не от ножа в боку, а от счастья в сердце.
- Ходим мы, по краю ходим мы, по краю...
Закружились люди, засверкали пятки, послышались вскрики, потонувшие во всеобщем празднестве.
Лютик, без шубы, зато с шапочкой, лютней и головой на плечах, припустил на площадь. Замелькала темная парча средь людей и скрылась из виду. Негодующе замахали руками три девицы, которых он покинул; мужики, не сразу сбросив с лиц выражения благостное, похватали с поясов дубинки и медленно, пьяно покачиваясь, ринулись в толпу.
Ежась от мороза да холода, от любопытствующих взглядов окружающих, бард наконец дорвался до доски объявлений. Так и есть! Стоит, понимаешь, с белой своей головой, в броне этой своей, в общем, весь такой свой Геральт, чтоб его!
- Геральт! - просипел Лютик, вцепившись ведьмаку в плечо закоченевшими пальцами. - Геральт, ты живой!.. Ох, благая Мелитэле, ты живой.
Ощупав плечо мало что ощущающими пальцами, Лютик то ли всхлипнул, то ли шморгнул носом.
- Геральт, мне нужна твоя помощь. Срочно! Или мне голову с плеч, или я замерзну тут нахрен. Спасай!

Лютик, "Общий квест: Мидинваэрн (1268, декабрь)"

0

8

Чудо чудное и диво дивноенам месяц!

Поздравляем, наливаем и в обе щеки целуем - нам целый месяц! Мы активны, поразительны и прекрасны, а потому позволили себе как преобразиться, так и повеселиться: устроили раздачу единорогов, поспешите! А еще у нас теперь каждый месяц будет проходить неделя упрощенного приема, поторопитесь войти в мир игры на льготных условиях и штрафной стопкой в придачу. Помните: «Глас рассудка» ждет любого приключенца, ибо каждое приключение обязано воплотиться в жизнь.
— Глас рассудка

http://sa.uploads.ru/t/Oo4qE.jpg

0

9

Все празднество для Лютика сузилось до лютни да припевалы, не только на компромисс не идущей, но и распаляющей костер войны. А ведь он был так щедр! Так великодушен! Мог ведь сказать пару слов, и ее бы освистали, с криками да позором согнали, камнями закидали, а несуразные тряпки цветастые в клочья изодрали. Но Юлиан слишком хорошо знал да умел, что народные массы делают в едином порыве, и потому держался, крепился, терпел и страдал, как и полагает истинной служителю Ее Величества Искусства.
Но вот терпеть и дале такого возмутительного отношение к себе он не желал.
Вздохнув протяжно да раздирательно, негромко проговорил:
- Позабыл я не только имя, но и то, что ветвь родового древа давно та отсохла. И теперь знаю, по какой причине.
Великодушия бард не оценил, а лишь допустил в образ свой легкомысленный мраку да зловещности. Для острастки. Пальцы-то игриво по струнам перебирали, да только взгляд впился в эту, как ее, Циновочку, тьфу, Цираночку. Надо же, что за бредовое прозвище! Захотев было осмеять его, вспомнил, что знаком с трубадуркой Курочкой и менестрелем Петушком, и потому желание острить как-то само собой иссякло.
Что не отменяло убитое напрочь настроение праздника.
- Нет желания сегодня разорять твои попытки натужные казаться великим менестрелем, - довольно равнодушно и будто бы свысока заговорил Лютик, на сей раз рассеянным взглядом окидывая кружащуюся толпу, - и потому сделаю я то, что и ты должна была сделать, но не удосужилась. Надеюсь, в сердце твоем черством да расчетливом найдется место для укорения себя, а в мыслях, что о славе лишь думают да о подсиживании коллег своих, совесть заведется. Надежда, как известно, последней умирает, и понадеюсь я, что наивность моя вознаградится.
Трель прервалась. Лютик, сняв шапочку и махнув ей полукругом, лютню на плечо закинул и молча направился прочь.
"Надо выпить", - грустно как-то подумал бард, поправляя шапочку, старательно, чтоб перо не тронуть. "На кой сцена тому, кто сам - праздник? После первой бутыли устрою такой концерт, такой, что о нем будут пуще, чем об сим недоразумении говорить!"

Лютик, "Девять баллад на рассвете (Вызима, 1260)"

Гордый, независимый, растоптанный набивным батистовым каблучком, цветочный бард удалялся эффектно, разве что без аккомпанемента. А, нет, даже над музыкальным трагическим сопровождением поработал, овеялся костровым дымком загадочности и неприступности.
Не нравилось Присцилле признавать, но этот позорный побег, полный грации и достоинства, поразил юного менестреля в самую розетку. Может, и правы были зрители, и прав был Валенцио в отдышке и вздутом кожаном отложном воротничке, было в этом Лютике нечто сказочно-недосягаемое, истинно романтичное, как далёкий холодный свет звёзд.
Присцилле почему-то казалось, что таким непонятным и отчуждённым Лютик ей понравится больше.
Но шоу-бизнес есть шоу-бизнес, и не всем дано взлететь. Нужно держать удар, нужно признавать, что не каждая твоя баллада станет гулять по устам сентиментальных граждан, не каждые слова превратятся в фольклор, не каждого барда будут изучать в Оксенфуртском университете через несколько столетий. Присцилла намеревалась стать легендой, и добросердечный Лютик лишь подсобил в зелёном неопытном порыве. Только Беллетэйн переходил к точке кульминации.
Черничные костры затрепещали еретическим ведьминским танцем и завыли; у одной из девчушек загорелась мантия из анютиных глазок, стали бить берестовые кружки о коряги. Сцены с чересчур запевшимися артистами начали закидывать гнилыми клубнями свёклы, сквернословие и драки прибавились к общей суматохе и организаторы принялись за разгребание тяжёлых последствий тяжёлого праздничного настроения.
Присцилла поняла, что пора делать крылышки.
Узрелась небольшое препятствие: перед белокурой певицей как из-под земли вырос приспешник Короля, кузнецкого сына. В хлопковой рубахе, перетянутой широким перфорированном поясом с кисточками, юноша с пшеничными волосами кого-то смутно напоминал.
— Присцилла! — воскликнул он, округляя глиняные блюдца.
— Приветствую тебя, душа моя, эээ... — знает же его, знает, как имя-то?.. Чтоб тебя русалка в тину закатала да камышом задушила!
— Почему ты ушла? Ты была такой счастливой под утро! Послушай, Присцилла, я... — юноша по-лягушачьи зашлёпал губами и выпалил, — я люблю тебя! Выхо...
Присцилле срочно нужно было выпить.
— Свет очей моих, — начала она ангельским напевным голоском, — у меня тут кузен из Ривии, прекрасный мальчик, не виделись десять лет, разлучены в младенчестве, я только переговорю с ним, сразу же к тебе назад, ты только жди меня! — чмокнув нерадивого жениха в щёчку, поэтесса, взмахнув грифом, поспешно засеменила поближе к самому удалённому непритязательному уголку фестиваля, где журчанье воды перемешивалось с пением птиц. В этот раз, к стуку камешков прибавились мелодичные напевы лютни.
Ну, раз судьбинушка столкнула — вот оно счастье, нет его слаще.
— Я надеюсь, вы не сердитесь! — Цираночка выплыла из-за скрещённых ив почти бесшумно и уселась рядом, расправляя встречные складки юбки. — Искусство требует жертв, поймите. В наши голодные года пробиться в расписание — Синие горы свернуть! В самом деле, не сердитесь, я не нарочно.
Несколько раз девчушка обеспокоенно оглядела тишь да гладь, да рябь луны в тёмных водах. Кажется, потенциальный женишок действительно то ли искать не стал, то ли не в том месте. Фух, оторвалась.
Скинув туфельки, Присцилла подобралась поближе к речке и поболтала пяточками. Крики начали затихать; гасли вдали и костры.

Присцилла, "Девять баллад на рассвете (Вызима, 1260)"

0

10

Морду брусчаткой, к сожалению, Геральт строил не от холода или дискомфорта. Нет, он рисковал получить немало дискомфорта своей не самой приглядной в мире мордой прямиком о брусчатку, судя по настроениям местной толпы, охотившейся за Юлианом Панкрацем... как там его.
Пока ведьмак соображал, а бард прятался, прямо к белоголовому вышли чуть меньше десятка здоровых лбов, от которых несло перегаром и насилием. Они желали бить морды.
Они были праведно разгневаны.
Они любили накидываться на людей нечестно, упиваться превосходством в численности, шугать тех, кто не может им дать отпор.
Все это читалось за секунды на их лицах, в их глазах и их голосах.
Ну конечно же, куда на празднике без заплетающихся от бормотухи голосов?
- Ой молодцы. Всемером на одного. - голос Геральта неприятно прорезал воздух, заставляя мордоворотов лишь больше кривиться и раздражаться. - Справедливость в штанах не жмет?
Лютик, жених блядунский, приноситель бесчестья сестрам... Определенно, это начинало затрагивать струны в сознании ведьмака. Струны, на которые сейчас абсолютно не было времени.
Бородачи приближались. Угрожали. Махали дубинками, пока для предупреждения. Геральт стоял. Сверлил их взглядом. Отбрасывал надежду, что драться не придется. С каждым шагом она все таяла, таяла...
Попытки менестреля спасти ситуацию дипломатией провалились с таким треском, какой не издает королевское гузно в Ард Каррайге после пирушки.
- Не убьют. Но потом пояснишь. - Тихо бросил через плечо ведьмак. - Я не позволю вам кого-то избить на главной площади. Да еще и в праздник. Проваливайте.
И не подумали.
Как всегда, мысли у людей возникают либо поздно, либо никогда.
Геральт не собирался устраивать резни прямо на площади перед таверной - не хватало ему еще прозвища вроде Новиградского Мясника или Ривийского Потрошителя. Нет, в дело должны были пойти кулаки, удача, много синяков и ссадин.
Первый же удар дубинкой по животу был весьма ощутим, но по сравнению с его обычной работой это - ничто. Прорычав что-то неразборчивое прямо под нос, Геральт с широкого размаху своротил челюсть одному из полезших в драку братьев несостоявшихся невест. Уворот, толчок, пинок под колено, удар в корпус, удар плечом, полупируэт... Геральт старался уворачиваться от ударов кулаков, дубинок и лбов, старался не угодить под подножку, старался не забывать и сам отвешивать оплеухи. Звучные, изредка даже со звуком ломающихся костей.
Он снова вмешался.
Он снова не смог пройти мимо, сделать шаг в сторону.
Он снова дурак.
Дурак ли?

Геральт из Ривии, "Общий квест: Мидинваэрн (1268, декабрь)"

Эскель не особо любил Новиград. Слишком холодно, слишком сурово... в общем, он предпочитал места потеплее и поприятнее. Но иногда выбирать не приходилось. Именно поэтому он сейчас был в городе Северных Королевств, а не где-нибудь еще. Например, в родном Каэр Морхене, попивая Белую Чайку и делясь новостями с другими ведьмаками. Кто какую тварь убил, кто больше чародеек охму... а, нет, это же к Геральту, его старому товарищу. Эскель вмиг погрустнел, стоило ему вспомнить как, в принципе, по-глупому погиб его друг. "Нарваться на вилы какого-то идиота во время расистского погрома... да еще и в Ривии! Какая злая ирония для того, кто зовет себя "Геральт из Ривии"" - подумал он. Ведьмак никогда не забудет, как рыдала Трисс Меригольд, чародейка, ставшая их общей знакомой. Убитая горем, она тогда в красках рассказала, как погиб друг и его любимая Йеннифер. Еще одна чародейка, которую Эскель не особо любил, но и смерти он никогда ей не желал. Трагичная, в общем, история, заставившая всех товарищей Геральта пропустить не один стакан в память о нем. "Кстати о выпивке..." - встрепенулся ведьмак, вынырнув из омута воспоминаний. "Надо бы наконец найти какой-нибудь трактир, а то я тут точно примерзну к седлу"
Пробираясь через толпу веселых горожан, вовсю отмечавших праздник, Эскель искал глазами хоть что-либо похожее на трактир. За то время, пока он предавался воспоминаниям, уличное движение вынесло его как раз к главной площади города. Где, похоже, затевалась какая-то драка. "А вообще бывают праздники без пьяного мордобоя?" - усмехнулся он, и хотел было идти дальше, но что-то привлекло его. Возвышаясь над толпой зевак благодаря Васильку, он мог нормально рассмотреть лица драчунов. Скользнув взглядом по ним Эскель внезапно вздрогнул и побледнел. "Этого не может быть..." - обычно всегда спокойный и хладнокровный ведьмак почувствовал, что у него по спине забегали мурашки. "Геральт из Ривии, заниматься непотребством вашу матушку в ухо аж три раза и..."
Но он не успел додумать это заковыристое ругательство. Сработал старый добрый рефлекс "наших бьют" и он заорав во всю глотку выскочил на коне прямо к дерущимся. Соскочив с него, он притянул к себе ближайшего забияку и что есть силы врезал ему по морде.
- Э, а ты еще блядь кт... - удивился другой, но не успел договорить, как и ему прилетел крепкий кулак Эскеля.
- Конь в плаще! А ну пошли нахер отсюда, а то переебу так, что ссать кровью будешь!

Эскель, "Общий квест: Мидинваэрн (1268, декабрь)"

0

11

Ночь чернела, звезды исчезли, растворился и намек на месяц.
Чернел взгляд, устремленный на толпу, бунтующую за стеклом, подобно муравейнику, в который ткнули палкой. Разноцветному, но такому серому. Разностороннему, но такому безличному. Букашки, ползающие по телу земли, ржущие, жрущие, отравляющие все, к чему прикоснутся. От толпы веяло агрессией, веяло злобой и завистью, похотью, отвращением и забвением. Проблески чего-то светлого были столь незначительны, что почти не замечались. Кто-то кому-то помог. Кто-то обратил внимание на чужую беду. Кто-то даже подумал о чем-то хорошем, но тут же увидел оголенные плечи пышной девки, и отбросил все те мысли, обратившись к грязи.
Так и есть. Грязь, сплошная, тягучая, гадостная, которую надо смыть, и смыть кровью. Потому что, как приказал древний закон, кровь за кровь.
Но что стоит кровь нечистивцев супротив крови невинного? Сто к одному, тысяча, десять тысяч?
- Тирель, - послышался чей-то хриплый голос, - как голова?
Черная голова повернулась к говорившему. Сверкающий человек с металлом, дарующим боль и забвение. У него есть имя, есть жизнь, есть убеждения, и он считает себя верующим. Но во что? Во что верует тот, кто убивает других верующих, пусть их вера и отлична? В чем есть суть вражды и борьбы, как не возобладание сильного над слабым? Иного закона нет. Ибо издревле...
- Эй, малец, слыхал меня? - из полутьмы проступило морщинистое лицо. Пришлось прикрыть глаза, чтобы как следует рассмотреть это лицо, запомнить, или напротив, вытащить из памяти. Тысячи лет был до людей, и тысячи лет будет после. Люди - болезнь временная, как плесень на грибнице.
- Я в... - скрипел его неожиданно молодой звонкий голос. Он умолк, словно испугавшись его; не привык быть таким громким. Шуметь листвой, медлить за волчьей стаей, бдить за беличьими схронами, но не говорить так, что его могли услышать на другом конце леса... города, каменного леса, где нет жизни, есть только смерть, грязь и уныние.
Морщинистое лицо хмурилось. Человек ждал.
- Я в порядке, - наконец ответил он тише, - голова прошла.
- Ну-ну, - недоверчиво ответствовал человек, нахмурившись. - Тебя здоров приложили оглоблей. А как...
Человек сделал неопределенный жест рукой.
- Больше не кровит, - тихий голос не звенел от гнева, а черные глаза следили за человеком. - Промахнулся.
- Ага, - хмыкнул человек, - лекарь тоже такое сказал. Но тебе б не подниматься, Тирель. Не каждому удается выжить, когда... такое.
Лучше бы мальчишка умер. Но этого человеку слышать не стоило. Ему нужно затаиться, нужно... а нужно ли?
Надо на улицу, ближе к природе, ближе к деревьям. А для этого надо избавиться от человека. Он стоял, ждал чего-то, не уходил. Будто сомневался, не верил. Лекарь не увидел смертельную рану, и человек ее не увидит - он об этом позаботился. Никто не узнает, что случилось на самом деле, иначе его величие...
- Бывай, Тирель, - наконец проговорил человек, подняв руку. Черная голова наклонилась - так, должно быть, люди прощались.
- Прощай... человек, - прошелестел Старый Король, сверкнув зеленью глаз, что мигом скрылась, спряталась за чернотой бездушия.
Рука - тонкая, но сильная - ухватилась за плащ, висевший рядом с дверью. Черная голова скрылась под ним. Дверь распахнулась, встречая острыми кинжалами мороза и холода. Босые ноги ступили на жалящий снег и устремились медленным шагом вслед за человеком. Толпа вокруг кружилась, сверкала, смердела - завистью, ненавистью, похотью. Никто не был счастлив, но каждый пытался провалиться в мгновения радости, чтобы не помнить, чтобы не знать, какой день наступит завтра.
Если наступит.
Человек свернул в переулок. Он свернул за ним. Снег под босыми ногами таял до земли, и там пробивались в неприветливые морозы слабенькие ростки, мигом умирающие, затаптываемые толпой, что будто волна сносила всякую надежду на лето посреди лютой зимы.
А вскоре из переулка раздались тихие и сдавленные хрипы, которые никто не услышал, ибо некому было. Потому что люди не слушают, не видят и не слышат, потому что кричат и поют, смеются и горюют. Каждый - сам по себе, пусть и находились в толпе.
За забором, по которому сползали останки вспоротого человека, виднелась скотина. Черные коровьи глаза уставились в сверкающие зеленью человеческие, но видели за смертным телом куда больше. Глупая одомашненная скотина видела и понимала, что требует от нее безмолвный властитель земли, лесов и полей, как понимала, что погибнет. Но людям нужно преподать урок. Людям нужно пустить кровь.
- Глядите-ка, кто тут у нас, - раздался позади него голос. Человек. Еще один. Он обернулся, и чернота глаз устремилась на сборище людей, от которого несло хмелем, грязью и желанием обтесать о кого кулаки. Их было много. Недостаточно, чтобы напугать его. Но одинокого человека? Определенно.
- Вы гляньте, - присвистнул кто-то из них, - воришка! Ха, укокошил того старика, гля!
- Че, малый, за сапоги, да? - хмыкнул кто-то. - Босый убивец, вот умора.
- Вас много, - звонкий громкий голос звучал сейчас как нельзя кстати. Эта фраза поставила задир в тупик: они переглянулись, хмыкнули. Кто-то пожал плечами.
- Ага, глазастый какой сыскался. Ну че, делись добычей, босый. А мы страже тебя не сдадим.
- Их тоже много, - звенел голос, и забор за спиной тряхнуло от сильного удара.
Со всех сторон Новиграда раздалось мычание, блеяние, кудахтанье, мяуканье и гавканье. Вся живность, бывшая в городе, подала голос, и он услышал их. Экзотичные заморские звери завыли в зверинце. Даже мыши и крысы отозвались, готовые отомстить человеку даже не за его деяния - за само существование.
- О чем ты пиздишь, говнюк мелкий? - недоуменно фыркнул один из задир. На бледном лице показалась улыбка.
- И они очень голодны.
Стражу на Третогорских воротах снесло единым потоком зверья, которое, что ошалелое, влетело в город. Обезумевшие, звери рычали, стонали и выли, бросались на тех людей, кого видели. По городу пробежалась волна паники: коты бросались кому на голову, кому на спину, собаки грызли за ноги, рычали и рвали глотки, мыши и крысы грызли сапоги и башмаки, нередко прихватывая с пальцами. По улице сквозь толпу пронеслось три коровы; одна из них, не совладав с копытами на льду, упала и прокатилась ровнехонько в витрину некой лавки. Сошедшие с ума лошади гарцевали, ржали и били людей копытами. Невиданное зверье из-за далеких морей визжало громче людей.
Черные глаза взирали на все это с неким упоением. С крыши таверны открывался чудесный вид на то, как к крупной драке людей приближается волна по-настоящему дикого, звериного насилия.
Пусть льется кровь, пусть умасливают нечестивцы Старого Короля.

Мастер, "Общий квест: Мидинваэрн (1268, декабрь)"

0

12

— Но позвольте! — возмутился Эмиель Регис Рогеллек Терзиефф-Годфрой, довольно рисково блокируя дверь ногой. Глаза дамы лет пятидесяти — пышнотелой, черноволосой, с грубым лицом и резкими морщинами вокруг рта — самым хищническим образом нахмурились. При всей своей, на первой взгляд, рыхлой, сдобной беспомощности дама чем-то неуловимо напоминала сторожевого пса. И, надо думать, именно таким псом и была.
— Не позволю! — хмурилась женщина. — Говорю ж, ревизия! Никого пущать не положено! Непосетительский день!
— Вы, верно, меня не расслышали, — упорствовал Эмиель Регис Рогеллек Терзиефф-Годфрой, чувствуя, как медленно, однако неотвратимо начинает хрустеть в суставе зажимаемая не оставляющей попытки его охромоножить цепной дамой стопа. — Я друг мэтра Отто фон Бердена. Можно сказать, весьма и весьма добрый друг. Скажу больше: ваша ресторация появилась на свет не без... хм-хм... вовлечения моих капиталов, таким образом, передайте мэтру фон Бердену...
— А-а-а-га! — победоносно агакнула женщина, еще яростнее налегая на дверь. Регис поморщился. Для своих лет, для своей комплекции дама оказалась прямо-таки феноменально сильна. — Я ж вижу! По роже вижу! Мытарь, да? Очередной возвертатель долгов? А ну пошел вон! Вон пшел говорю! А то стражу позову! Слышишь, да?
— Слышу-слышу, — тихо прошипел вампир. — У вас голос, достойный амвона. Тем не менее, осмелюсь развеять вашу пророческую самоуверенность. Нет. Суть моего визита коммерческих целей не преследует, один сплошной взаимно дружеский филантропизм... Ваш хозяин, хозяин данной аустерии, мэтр Отто фон Берден, повторюсь, мой друг. И совершенно по-дружески кое-чем мне обязан. Мой визит не касается денег. В общем и целом. Он, страшно сказать, касается людей.
Мелкий снег падал. Аустерия «Терра Инкогнита», одна из наиболее почитаемых аустерий города, даже в моменты ревизии источала запахи настолько прекрасные, что за возможность ее посещения, казалось, сломанная стопа — самая меньшая в частности, а, в общем, и вовсе — не цена.
— Ублюдка его, мэтра нашего фон Бердена, привел, что ли? Ну дык тут таких ублюдков начтется квартала на три. Мэтр фон Берден, он того... похотлив, как...  хе-хе! сучка в течке, — неприятно ухмыльнулась цепная дама, впрочем, налегать на дверь не переставая. — Кто обрюхачена? Дочь? Сестра?
— Нет, — покачал головой Эмиель Регис. — Никто не обрюхачен. И, право слово, быть может, вы пригласите самого мэтра? Честно признаюсь, стоять на пороге — то еще удовольствие... Вдобавок, если обратите внимание... моя нога...
— А нету мэтра Бердена! — оскалилась женщина, похожая на тучного цепного пса. — Укатил он. Незнамо куда. Тому три месяца. Заместительница его правит. Знамо, как зовут?
— Увы, нет.
— А был бы другом мэтра нашего, знал бы! — с ликом триумфатора рванула на себя дверь пышнотелая женщина. Регис вскрикнул:
— А-а!

Эмиель Регис, Глаза очерчены углем (Новиград, 1268, декабрь)

0

13

Ситуация была всамделишно ямбова.
Присцилла видела, чувствовала, слышала чернильные закорючки на оборванной газетке из уединённого амбара на отшибе трактира, в окроплении подмоченных кустиков — хозяин скупился на всё, кроме афиш и средств личной гигиены — но ямб-то Присцилла видела, чувствовала, слышала печёнкой! И как неприступный, со скалистыми впалыми крыльями носа, тайный агент тайной организации добровольцев, ратующих за... Шпион, он самых честных правил... И два аккорда...
— Сударь, — Присцилла поняла, что, во-первых, жутко ошиблась, приняв за орлиную эбеновую черноту волос насыщенное эхо осенних дубовых шапок, — ве... ммпф!
Договорить ей, впрочем, не дали, а умыкнули. Поэтесса с завидной прыткостью облапала государственный жёлудь за предплечья, локти, бочка, и, удовлетворенная результатом, притихла.
Стальное эхо кольчужных сабатонов било по перепонкам, а Цираночка чутко удивлялась, как это за сургучными гербовыми печатями отправили столь примечательный эскадрон.
— Да хватит же меня тискать! — возмущенно воскликнул человек Искусства, а вырвалось непроизвольное мычание. Присцилла очень вежливо укусила государственного деятеля на крыльях ночи, стекающей тенями по грубо сколоченному подоконнику, гордо одёрнула васильковую юбчонку. — Милсдарь, с сей минуты я... А, — дальше вырвались стихотворно сложенные и украшенные двумя белостишьями краснолюдские не самые цензурные речевые финтеля, — предоставьте даме работу.
Притаившись, она дождалась нужного момента  и, хрустнув одной-единственной веточкой, выскочила из-за куста, праведно перекидывая лютню за  спину, словно зерриканскую саблю.
И завопила.
— Спасите, люди добрые! Засужу! Всех засужу! Весь Туссент подпалю Вечным Огнём! — Присцилла даже верещала мелодично, нежным сопрано, княжески топала ножкой и во все видимые-невидимые стороны размахивала отломанным суком. — Всех засужу! Мой дядя — чтоб вы знали, еретики — мой дядя новиградский жрец! Он вас всех на колья посадит, слышите! Вам сказочки про скоя'таэлей колыбельками покажутся, изверги! Засужу! Карой Божьей засужу!
Загремели латы. Стражники, с виду из гвардии королевской, поспешили в узкую, вымытую облицованным гранитом улочку, наставив пики. Присцилла предусмотрительно отпрыгнула от куста и, подбоченившись, загородила стражникам проход.
— Госпожа... — начал первый, повыше, с выемками, подаренными оспой, на лице.
— Госпожа! — взвизгнула Цираночка, — Туссент войны с Новиградом захотел? Засужу! Кара Божья, Вечного Огня, гореть будете, твари, отродье, покуда, паскуды...
— Мать — святое, — предостерегающе оборвал начавшуюся было тираду второй, с бакенбардами в проседях. — Кто вы, откуда? Что здесь произошло?
Он сузил глаза. Вдалеке, на левом повороте, откуда, как знала Присцилла, начиналась улица, ведущая на широкую площадь, послышались восклики. Дозорных оказалось больше. И эхом отражалось то-то о воровстве.
— Значит, приехала я в ваш богомерзкий Боклер, — поджав губы, начал бард, — погуляла, пособирала гиацинты...
— ...не растут... — начал было первый стражник, но Присцилла затопала каблучками.
— Растут! Если я говорю гиацинты — значит гиацинты, не спорь с бабой!
Стражник замолчал.
— Говорю, собирала я значит, букетики, подкрались сумерки, собиралась купить шоколаду, подошла было к лавчонке старого Марушника...
— Может, Боярышника? — опять посилился подсказать первый, и тут Присцилла не выдержала.
— Я говорю, с бабой не спорь! Марушник — значитца, так его ныне звать будут! Объяснила я ему, почему должны стоять лампадки с Вечным Огнём,а он затеял... Не суть, покарают вас, после смерти. Иду , в общем, оттудова, и тут меня как... Ножик к горлу, говорят, юбку снимай, кошелёк гони... Моя дядя — новиградский жрец. Я вам такой кошелёчек устрою... Вот он! Лови насильника да вора!!!
Заорав истошно и уже не мелодично, Присцилла затыкала остриём сука в появившуюся жилистую смурную морду и пяти дозорных. Два стражника, представив туссентские ордена и похвалы за предотвращение межгосударственного конфликта с пламенными религиозными фанатиками, тотчас кинулись за гвинточником. Второй с проседями, правда, задержался, пока товарищи не скрылись за поворотом.
— А  лютня-то... — начал он, но отвлёкся на отблеск парафиновой свечи в выпуклом окне и женский довольный визг. В этот самый момент Присцилла его и треснула лютней по темечку. Безусловно, ребром.
Стражник, покачавшись, рухнул.
Племянница же новиградского жреца кинулась к кустам, за шкирман вынимая нового знакомого.
— Государственную тайну поведаете по дороге, — заговорщически подмигнула она, — у нас не боле двух мгновений. Быстрее! Надо убираться из города.
По правый поворот, куда устремилась погоня, послышался кутерьма да возня. Видимо, графский сыночек Матеуш. Присцилла преданно, вдохновлённо и восхищённо пожирала взглядом агента.
Боклер наслаждался ночной жизнью.

Присцилла, Всё уже украдено до нас! Акт 1 (Боклер, 1263)

0

14

В университетском комплексе Роше был впервые. Заплутать было несложно, даже обладая схемой, так что пришлось потратить какое-то время, заодно ломая голову, куда могли направиться Бьянка с Тристаном. От обилия людей начинало пестрить в глазах, выискать среди множества пестрых фигур одну – две, три столь же пестрых представлялось задачей нетривиальной.
Впрочем, к задачам нетривиальным Роше уже притерпелся. Так что, в очередной раз неласковым рывком поправив многострадальную лютню, он просто направил свои стопы к яркой стайке молоденьких студенток. Чувствуя себя до невозможности глупо в их обществе, Роше в конечном итоге сумел выяснить, что мэтра Лютика недавно видели, да не одного, а с какой-то зело известной дамой, идущего на лекторий. Что был за лекторий и кто его проводил, студентки не знали, видимо решив сосредоточиться на целях более достижимых.
Зная Лютика, подумал Роше, этот почетный приз может быть для юных прелестниц еще более доступным, чем им кажется. Впрочем, порой некоторые поступки барда ставили в тупик даже его, считающего, что в вопросах человеческой натуры уже собаку съел. Поэтому обнадеживать студенток он не стал.
По крайней мере, Лютик был где-то здесь. Круг мест, где бард мог оказаться, немного сузился – всего-то нужно поспрашивать по аудиториям. И известность Лютика в этот раз была подспорьем.
Поплутав еще какое-то время по запутанным коридорам, Роше наконец нашел место, где проводились лектории, и приготовился к длительным расспросам всех присутствующих на предмет местонахождения мэтра Лютика. Лекции все еще шли, так что людей было не так уж много, хотя тихими коридоры академии не смог бы назвать даже безумец.
Впрочем, как и положено мэтру Лютику, мэтр Лютик нашелся сам. Точнее, конечно же, не сам, а в весьма неприятном обществе. Еще мгновение, и взгляд вырывает из неспокойной обстановки непривычно замотанную в тряпки фигуру с движениями вполне привычными. Бьянка разыскала Лютика вовремя и теперь уже дралась с кем-то, отказавшимся почитать его талант. Расклад выходил, как ни крути, неравный - Тристана нигде не было видно, а сам мэтр, будучи искусником в делах возвышенных, в этой драке судя по всему был таким же профаном, как Роше в вышеназванных возвышенных делах.
«Ни на минуту нельзя оставить!» – с досадой размышлял Роше, ощупывая голенище по последней моде высокого сапога. За голенищем могло уместиться по крайней мере несколько кинжалов, и для него грешно стало бы не воспользоваться такими возможностями.
Бьянка, уже помятая и в крови, крутилась как юла, но против троих – или уже двоих? – противников в таких обстоятельствах сдюжить не могла. Прицеливаться в кого-то из них Роше опасался, слишком велик был шанс вогнать нож в своих. Поэтому пришлось действовать по старинке, сокращая дистанцию.
Незамеченным его появление, конечно же, не прошло.
– Сюда, ебучие сучьи дети!
Последнее слово уже произносилось на выдохе - Роше, не тратя времени на стойки и прочие фехтовальные изыски, ударил. Метил в шею, но лютиков обидчик блокировал удар и ловко подставил подножку, Роше отскочил и на излете ударил в ответ второй рукой – с зажатым в ней вторым кинжалом. Удар левой у него был не очень, но эффект неожиданности нивелировал разницу. Противник не успел среагировать, неловко принял тычок предплечьем правой руки и выбыл из строя ловких бойцов. Впрочем, у него еще оставалась вторая рука, а также остальные конечности – но это темерец намеревался в ближайшем времени подправить.
Противники перегруппировались, но не рискнули оставить Бьянку в тылу. Роше выругался и, извернувшись, двинул противника сапогом, силы не пожалел, но столь желанного хруста коленной чашечки не услышал. Непривычная одежда сковывала движения, заставляла ломать привычный ритм, и радовало только то, что у неприятелей была та же проблема.
– Ты. Гнида. Паскудная!
Вообще говоря, в драке ругаться нельзя. Да и вообще разговаривать, ведь нужно беречь дыхание, но Роше ни один чертов раз не мог сдержаться. Аскетичная темерская матерщина распаляла его, а иногда в качестве приятного дополнения заставляла злиться противников. Хотя в этот раз паскудные гниды подобрались опытные, и то ли уже признали на свой счет все нелицеприятные моменты, то ли попросту были привычны к такому обращению.
«Ничего, ещё разок будет не лишним!»
В отличие от несдержанности языка, бил Вернон скупо, тщательно отмеряя силы. Он был опытным драчуном, выращенным вызимскими задворками жизни, вдобавок имел преимущество в виде двух кинжалов, впрочем толку от того было не так уж много, потому что амбидекстром Роше так и не стал. Бьянка была вовсе без оружия, хоть подручные средства использовала с выдумкой и огоньком, но пока они все так неудобно пляшут, возможности передать девчонке кинжал он не видел.
– За спину! – рявкнул он, пытаясь сдержать обоих стоящих на ногах противников и дать возможность своим союзникам перевести дух и поменять дислокацию.
Раненный в предплечье неприятель наконец открылся, и Роше воткнул кинжал в незащищенный бок. Лезвие неприятно проскрежетало по ребру и удачно ушло вниз, в селезенку. Даже несмотря на оставшееся в ране оружие, дублет стал набухать от крови - этот был уже не жилец, но в отместку темерец получил ножом. Удар прошелся вскользь по правому плечу, но это было ещё терпимо.
Второй оказался более ловким, и в отличие от предыдущего не испытывал проблем с координацией. Он закрутился, откинул себя от угрозы резким, сильным вольтом, сразу же сделал обманный финт в попытках заставить противника раскрыться, но противник не дал себя обмануть, и снабжая действия всё той же старой доброй темерской бранью, неловко принял удар на левый клинок. Лезвие соскользнуло на кисть, процарапало кожу и колко впилось в мышцы, но сила удара уже была погашена, а в глотку нападающего с хрустом входил кулак. Кажется, его кадык теперь был безнадежно сломан.
– Похерил я твой пируэт. – злорадно произнес Роше, стряхивая с руки быстро набегающую кровь. Теперь все противники временно были выведены из стоя.

Вернон Роше, Лебединая песнь (Оксенфурт, январь 1269)

0

15

Казалось, что они на грани, женщине оставалось лишь указать пальцем в потолок, этого хватило для разжигания "профессионального" интереса в этих железках без мозгов, но ничего из ожидаемого Детлаффом не случилось. Сиринна отбилась от них и вскоре в доме вновь воцарилась тишина. Даже Регис не сказал ни слова, хотя наверняка видел, что черты лица Детлаффа уже начали изменяться, все еще не приобретя конечной формы. Выдохнув, вампир тряхнул рукой, заставляя себя убрать когти, и вновь опустился на пол.
Остаток ночи так и провели: Регис молча зыркал по сторонам, так и не сумев вернуть себе остатки сна, Детлафф сидел привалившись к стене возле люка, тоже не произнося ни звука, однако, это он понял немного позже, прислушиваясь к обстановке. Мышь так и не показала носа из своего убежища.
Утром обнаружилось, что не спала и Сиринна. Для них она даже собрала немного вещей в дорогу: еда, лекарства и, похоже, даже шарф. Последний был бы весьма кстати, затыкать рот Регису хотя бы изредка. Спутник его немного поотнекивался, но в итоге мешок оказался у Детлаффа в руках, а спустя минут десять после того, как они покинули дом Сиринны, Эмиэль залез в него и расцвел. Похоже содержимое его приятно порадовало. Не то, что они ожидали от этой травницы, но лучше чем абсолютное ничего.
- Если только это будут мертвые кони, иначе, боюсь, с ними мы будем выглядеть куда более подозрительно, чем без них. - Попытки поладить с животными обычно ничем хорошим не заканчивались. Да, под гипнозом эти копытные будут более чем послушными, но конные путники вызывают нездоровый интерес у окружающих. В той же мере, что и хорошие сапоги, да дорогой сюртук из кожи. Желающих стать счастливыми обладателями и того, и другого всегда хватало.
Впрочем, пешие они тоже не вызывали доверия. Об этом оповестил топот копыт и лязг доспехов, раздавшиеся почти сразу, едва они только отошли на приличное расстояние от деревни. Правильно, меньше свидетелей тому непотребству, которое здесь вот-вот произойдет.
Совсем рядом протопал гнедой жеребец, пронося мимо владельца, подозрительно косящегося в сторону Детлаффа, но ничего не могущего ему предъявить. Это у Региса на лице написано кто он есть, так что на него внимание и переключили, точно исключив из уравнения неприветливого на вид спутника. Детлафф сжал челюсти, чуть скривил губы и убрал руки за спину, потому как те начали неистово чесаться, если выражаться не в буквальном смысле. Мешок собранных для них вещей упал на землю. Эмиэль, стоящий у него за спиной, уже мог лицезреть быстро увеличивающиеся в размерах острые когти. Вероятно потому и не стал подходить ближе, напротив, сделал шаг назад, точно складывая с себя ответственность за происходящее.
- Раз любопытный такой, - Детлафф встал на пути у коня и поднял глаза на всадника, - слезь и проверь.
Спокойный тон, в котором все же чувствовался яд, и прямой, граничащий с дерзостью, взгляд заставили лицо рыцаря скривиться. Он переглянулся со своими и все они почти синхронно слезли с коней, при этом так бряцая железом, что даже бывалые скакуны затоптались, приплясывая, на месте. А может все дело в нарастающем в вампире гневе. На его лице уже заметно углубились некоторые морщины, еще не искажая общих черт лица, но привнося в общий вид нечто не слишком приятное.
- Дам тебе шанс, - вальяжно положив руку на рукоять меча, все еще остававшегося в ножнах, - остаться сегодня живым. Посмотри, кого ты перед собой видишь? - Они явно чувствовали себя хозяевами ситуации. Еще бы, никто раньше не осмеливался им перечить и при этом уйти целым. Детлафф молчал, что было воспринято однозначно. - Что? Язык проглотил? Перед тобой рыцари Ордена Пылающей Розы, невежда! Тебя стоит поучить хорошим манерам, и дружка твоего заодно. Что за страховидлу за собой тягаешь? - Мелкие глазки шныряли по их одежде. - Небось и магик еще, морда больно наглая, - сказал точно в лицо плюнул.
Пришлось закусить уголок губы, чтобы не сорваться раньше времени. Вампир отвел глаза в сторону, глядя чуть выше головы в шлеме, на котором красовалось пощипанное перо.
- Вижу перед собой шайку попрошаек. - Наконец ответил он, фокусируя взгляд на пере. - Которых наверняка поганой метлой гнали с родных мест и которые теперь побираются по деревням, занимаясь грабежом под видом законников. - Хмыкнул, перебирая пальцами за спиной. Как же хотелось вбить их сейчас в стык между кирасой и шлемом, снизу вверх, пригвоздив язык к небу и еще оставляя ему несколько минут жизни. Несколько очень мучительных, но крайне поучительных для других, минут. - Скажи мне, скольких "чудовищ" ты убил на этой неделе? За этот месяц? Дай угадаю - ни одного. Все ваши чудовища - это подобные вам пьяницы и предатели собственного рода. - Сказал это и сплюнул под ноги, угодив прямиком на латный сапог.
Если в этой ситуации и была возможность разрешить все мирно, то теперь уже нет. Морда в шлеме побагровела, звякнула сталь опущенного "намордника", он попытался достать меч из ножен.
- Ты ответишь за нанесенное нашему Ордену оскорбление! - Прогрохотало из-под шлема.
Дожидаться первого удара Детлафф не стал, очень не хотелось опять искать приличную одежку, коротко и зло размахнулся, рассекая кольчужные кольца вместе с горлом. И прежде чем бьющая струей кровь ударила по нему, вампир уже оказался за спиной двух других и, не размениваясь по мелочам, вогнал когти под шлемы.
- Знаешь, Регис, твои желания странным образом сбываются. - Огибая трупы рыцарей, высказался Детлафф. - Вот тебе и кони, которых мы сейчас украдем, и кровь, которую мы, по мнению этих людей, в деревне не сыскали.

Детлафф, Исцели себя сам (Ангрен, февраль 1268)

0

16

Нынешняя зима была чрезвычайно богата приключениями, неприятностями и сюрпризами. И Бьянке было сложно с ходу сказать, что ее начало раздражать больше - приключения, никогда не обходящиеся без неприятностей или, черт их дери, сюрпризы, которые буквально фонтанировали из всех щелей. Она размышляла об этом всю дорогу до Оксенфурта, пребывая в глубокой задумчивости, но не забывая, разумеется, хмуриться и временами язвить, чтобы Вернон знал, насколько она недовольна происходящим и грядущим. Особенно грядущим.
А настроение было скверным, при том с того самого мига, когда Бьянка узнала подробности поездочки в Реданию. Во-первых, предстояло влиться в общество бардов и шпиков и вполне вероятно, что вторых на празднике искусства и павлиньих костюмов будет больше, а значит ни секунды расслабления, даже не пригубить бутылочку-две водочки. Во-вторых, после Завады к реданцам девушка относилась, мягко говоря, не очень хорошо и лишний раз вслушиваться в их говорок не хотелось. А в-третьих.. предстояло расстаться с мундиром и своим солдатским образом жизни, на несколько дней став бродячей и может быть даже знаменитой в определенных краях артисткой, в частности танцовщицей. Командир даже название для их троицы придумал - "Синие лилии". Бьянка наличию в названии слова "синие" не удивилась, даже порадовалась. Впрочем, лилиям она тоже не была удивлена - эти красивые цветы уже не первый год украшали герб Темерии, а также тело шпионки, правда, лишь в качестве татуировок.
Оксенфрурт, принимающий немало странников, гостей, подозрительных личностей и просто откровенных сволочей, встретил, как и полагается городу, шумом и вонью. Не привыкать. Но окунуться в буйство красок, разговоров да сплетен сразу не представлялось возможным - сначала стража, не слишком дотошная, но всё равно раздражающая.
Бьянка шла чуть позади Вернона и Стучака, постоянно путаясь в нескольких юбках и матерясь себе под нос. Ебаное платье. Оно мешало везде и сразу - сковывало движения, не давая сделать широкий шаг, стискивало сиськи и не давало нормально поднять руки или хотя бы отвести их за спину. Кажется, с размером, кто бы наряд не выбирал, ошибся. И этот кто-то был уже не один десяток раз проклят Бьянкой. Начала она еще в Вызиме, так что.. приноси словесные проклятия и матершина физические увечья, от умника ничего бы не осталось, даже пыли.
"Сссука. Ладно тряпки самой дешевой и безотказной потаскухи, они почти ничего не скрывают, но хотя бы двигаться дают! А это? Подниму руку над головой и эта херня лопнет. А кинжал? Как я его, блять, достану из-под юбок? Пока их поднимешь, любой хер ложкой забить успеет", - и Бьянке было бы не сложно смириться с платьем, будь оно хотя бы подходящего размера. А еще шуба мешала, делая шпионку еще более медлительной и неповоротливой.
"Херота-то какая, эти ваши бабские шмотки".
Мимо стражи новоиспеченные "Синие лилии" прошли без особых проблем, пусть мужик и покривил нос, и даже усомнился в известности талантливого трио, несущего искусство в массы. Сложно сказать, что на него подействовало сильнее - грамоты, внешний вид или бандитские рожи, обветрившиеся на зимних ветрах.
- Полезут первыми - убью паскуд, - Бьянка на короткий миг повернула голову к Вернону, одарив его красноречивым взглядом, передающим весь спектр эмоций шпионки. - Но всё же постараюсь слушать без крови, - план воительницы, ныне ставшей странствующей и задорной танцовщицей, был предельно прост и заключался в том, чтобы находить скопления щебечущих поэтов, бардов, артистов и прочих деятелей искусства и слушать, о чем они ведут разговоры, а иногда и вовсе участвовать в них. В последнем, честно говоря, Бьянка сомневалась. Солдатом она была куда более опытным и умелым, нежели бродячей танцовщицей, а потому даже побаивалась, что ее могут рассекретить и поймать на незнании ремесла, в котором якобы крутилась последние несколько лет.
- Тут полгорода, если не больше, с перьями на шапках да лютнями, - Бьянка посмотрела на каждого прошедшего мимо человека, в том числе и на женщин, однако Лютика не нашла. Предчувствие сладко нашептывало на ушко, что поиски барда затянутся и изведут немало нервов. Но что же поделаешь, раз командир приказал, значит надо эту поэтичную задницу найти и привести. - Я найду его и приведу в "Алхимию". Или лучше мы, пошли, Стучак, выловим знаменитого и неповторимого, - девушки попыталась поднять руки к голове и поправить платок, спустившийся к шее и открывший голову, но ткань платья, натянувшаяся с опасным треском, этого не позволила. Пришлось плюнуть на это дело и терпеть мороз, что с удовольствием пощипывал уши. Бьянка опять ругнулась себе под нос. Приходилось, черт подери, еще и ругаться тихо, чтобы ни в коем случае не запятнать придуманную легенду юной артистки. Слишком много запретов и условий - и улицы кровью реданской не заливать, и не нажираться, и не ругаться, и улыбаться, и слушать внимательно бред поэтический и возвышенные, но глупые и в большинстве своем ничего не значащие слова, и поддерживать беседы, а еще черт знает что.
- Пойдем, - вздохнув и в который раз смирившись с неудобствами, Бьянка повернулась к Тристану. - Чем быстрее найдем, тем лучше.

Бьянка, Лебединая песнь (Оксенфурт, январь 1269)

0

17

Небольшое обновление дизайна к Самайну.

И помните: Глас рассудка дурного не посоветует!
http://s5.uploads.ru/t/OyXAz.jpg

+1

18

Странная компания собралась, и напряжение в воздухе принялось сгущаться, словно кто ложкой замешивал ведьмино зелье, кипящее загадочным, зловещим зеленоватым цветом в котле. После своих тяжких размышлений о природе явлений сегодняшней ночи, Лютик не сразу ответил на вопросы, потому что сначала долго и пронзительно вглядывался в Геральта. Не был он похож на призрака, как не был похож на мертвеца, восставшего ради какой дрянной шутки. Однако не умаляло это подозрительности, с которой бард, переживший за эти гадкие полгода чересчур многое, относился ко внезапно ожившему лучшему другу.
- А все побежали, и я побежал, - уклонился от ответов, в свой черед перейдя в наступление. - Лучше поведайте мне, почему мертвецы встают из своих могил, и все им верят, словно живым? Почему я должен отвечать тебе, Геральт, если даже не знаю, что ты - тот самый Геральт, с которым меня столь многое связывает? Вдруг ты морок, или одержимый какой, или допплер, решивший так над всеми нами подшутить? И не странно ли то, что именно в ночь мертвецов и злых духов, ты явился живой и здоровый, да только без памяти?
Обиды в сих словах было много. Злой, застоявшейся, с неприятным душком. Может, не запей бард на полгода, да не попади в цепкие руки Роше, который бросил менестреля на амбразуры шпионской деятельности, он смог бы подавить это, но ситуация не располагала к всепрощению. Возможно, если они спокойно сядут в таверне, поговорят обо всем, выпьют с бочку какой худой самогонки, то смогут найти те грани, которые помогут им вспомнить былое. Но что сделано, что сказано, того не воротишь.
- Странно, что ты не задумался о том же, Эскель, - с привкусом горечи добавил Лютик, предчувствуя, что не найдет отзвука своих подозрений в этом обществе. Вернее, мужик и старик, переводящие взоры с барда на ведьмаков, наконец-то решили, что чужие на этом празднике, и потому, махнув руками, отправились тянуть телегу с павшими. Но не тут-то было: со стороны моста, по которому можно было выйти из Обрезков, донесся волчий вой. Протяжный, зловещий, цепляющийся за душу острыми когтями, что вспарывают все страхи, таящиеся в вечной тьме.
- Что за напастия... - пробурчал старик, а мужик, подойдя к шесту, на котором крепился факел, снял его и сделал шаг вперед, словно пытаясь разглядеть, откуда доносится вой. А тот повторился, и на этот раз к нему присоединились другие. Но стал тот вой ближе, и теперь стало слышно, что воет не волк. Но и не человек.
- Назад, хлопцы, - тихо прохрипел мужик, - текать нужно...
Из тьмы, словно бравируя, в отблески света выступил силуэт, смутно напоминавший человеческий. Он был высок, потому что ноги его, сплетенные прутьями и ветками, возвышались над землей. Он был худ, потому что все, бывшее в теле человеческом, усеяло ветви и прутья, которыми оплелись ребра и хребет. Он был похож на ужас из преисподней, потому что у этого чудища лесного было человеческое лицо молодого парня, которому выели глаза и заселили замест них светлячков. Над черновласой головой возвышалась жуткая, сплетенная из цветов и листьев остролиста, корона.
- Цветочки, - прохрипело, прошелестело и провыло существо, опустившись на четвереньки: руки его были похожи на искореженные и вытянутые человеческие, но вместо пальцев были огромные когти-секачи. Глаза-светлячки, трепещущие в окровавленных глазницах, словно бы во все направления смотрели.
- Цветочки были... кровь за кровь... мне даровали кровь, и кровь я дарую вам. По старому обычаю...
Мужики встали, как вкопанные, не замечая, как от когтей-секачей расходится по грязному снегу плетенка корней, как телегу с телами опутывает лоза, как подступает она к их ногам. Существо будто отвлекало их своим странным говором, чтобы подобраться корнями, чтобы схватить в плен ядовитого плюща и сжать, раздавить, окропить землю еще большей кровью.
Лютик вздрогнул, моргнул и дернул мужика за руку. Другая рука была занята лютней, и потому старика одернуть он не успел - лоза подобралась к нему слишком близко, обвила за ногу и дернула к себе.
- Ааа! - тишину вспорол жуткий крик человека, который вот-вот расстанется с жизнью. Лютик зажмурился и отвернулся. Факел, который грозился погаснуть, выцепил лишь очертания существа и пару десятков блестящих кровавым светом глаз - волчья стая, одурманенная и послушная этому монстру.
- Что было даровано и не закончено, - проблеял, промяукал и прорычал Старый Король, - то будет даровано людям. Крови хотели? Кровь и получите!
- Он говорит про ритуал, - дрогнувшим голосом проговорил Лютик чуть слышно. Мысли лихорадочно бросались из крайности в крайность, и руки сами собой сцапали лютню, а пальцы прошлись по грифу, цепляя струны в мелодичной созвучии. Существо замерло, и волки выть перестали, будто к музыке этой прислушались. Но всего на мгновение, потому что вдруг монстр заверещал, замурлыкал и зачирикал, вырывая когти-секачи из земли, окропленной кровью, медленно двинулся на ведьмаков.
- В это время года, из раза в раз, и вновь, - протянул дрожащим, будто листик на осеннем хладном ветру, голосом бард, отступая к кострищу, - пока в небесах светит злато и кровь, и солнце летнее тускнеет в небе зимнем, пора!
Леший зарычал так явно и так страшно, что их обдало застоявшимся запахом зверинца, гнилыми листьями и духом разложения.
- Скорее, - нашелся Лютик, натянутый, как струна, бледный, как поганка, - подожгите кострище! И не подпускайте ко мне!
Мелодия, которую наигрывал бард, словно не злила, а пугала существо. Волки, коих было с десяток, выглядели рассеянными, но послушными своему не менее рассеянному хозяину. Глаза-светлячки трепетали от негодования.
- Сожру вас с потрохами! - прошипел, протрещал и прозвенел леший, а после волки бросились на ведьмаков.
Лютик, отвернувшись, отчаянно выводил мелодию, с чувством напевая слова, обязанные помочь.

Лютик, "Общий квест: Мидинваэрн (1268, декабрь)"

0

19

Над лагерем стоял удушающий запах пыли, конского пота и гнилья. Ни единого порыва ветерка.
«Хорошо, что ты не знаешь, Истредд, во что мы все тут впутались. Во что впуталась твоя ненаглядная Йеннифэр. По сравнению с этим и комендант, и вся эта нильфгаардская свора кажется невинными ягнятами. Ты счастливый человек, Истредд, несмотря на двимеритовые браслеты и необходимость разглядывать все эти случаи гангрены, парши и срамных болячек в глотках у маркитанток».
После общения с комендантом хотелось вымыться. После того, как Истредд его уговаривал вместо того, чтобы просто превратить в оплавленный эбонитовый осколок… Дипломатия, это слово было не слишком выразительным. Совершенно не выражающим. Ничего.
«И хорошо, что ты ничего не спрашиваешь. Спасибо, что ничего не спрашиваешь».
Между лопатками блуждал чей-то взгляд. Такой, каким глядят сквозь прорезь в арбалете - спокойный, ничего не выражающий. Были и другие, в пристойном количестве, но они по сравнению с тем, первым, мешали не больше чем зависшая над ленивыми мутными водами Дыфни мошкара. И с тем, вторым, тоже.
– И когда начали пропадать люди? И скольких уже недосчитались? Следы были?
Вопрос дезертирства, очевидно, с господином-то Дылвином ап Марном начисто отметался. Если бы обычные люди могли добиться чего-то в расследовании исчезновений, он бы не стал наступать своим принципам на горло и требовать от северной магички решения проблем. Что бы там сегодня ни говорил, и на что бы ни намекал, её навыки были ему нужны. Шеала всем тут была поперек горла, кажется даже Истредду, но им всем придется потерпеть. И ей в том числе тоже придется потерпеть - всё это. Так бывает, что поперек горла становится сразу целый лагерь во главе с комендантом? Хотя, возможно, в дурном настроении был виноват двимерит на руках чародея.
В шатре интенданта было душно, тесно и неприятно. В общении он был чуть более приятен, чем комендант, напоминал не собаку и не волка, а старого ворона и непрестанно каркал на ухо о том, что северян видел вот где, а со своими проблемами великое солнце справится своими силами. Приказ коменданта пока что приносил больше проблем самим нильфгаардцам, чем чародям. Ухо звенело.
Потом, конечно, он тоже сдался. Кроме солдат пропадала скотина, что интенданта на пару с фуражиром весьма беспокоило. Находили тоже не всё, максимум – фрагментарно, без конечностей, с переломанным позвоночником и выдранными желудками, и раздувшееся непомерно. Всё – неподалеку леса и реки. Один солдат, рискнувший вопреки приказу эту дрянь попробовать, стремительно скончался от кровавого поноса в ночь перед экзекуцией, сгорел за час, так что лекаря даже не стали звать, просто оттащили за частокол и закопали. Чародейка ежилась и надеялась, что эксгумация не понадобится.
К лагерю примыкал лесок, старый, но довольно жидкий. Часть деревьев была вырублена, древесина ушла, видимо, на частокол, но сейчас какого-то движения среди белеющих кривых пеньков не наблюдалось. То ли для работ на сегодня было уже поздно, то ли выработка приостановлена по неизвестным причинам.
– Ты не знаешь, из местных здесь кто-то остался? Из аэдирнцев? Может, пленники? И… что сделали с тем телом?
Сентябрь был жарким. От воды тянуло тиной и гнилью, чародейка обозревала лес, прикрыв глаза от солнца. Перекрученные ветки дубов, залысины в кронах ясеней и вязов, многочисленная кустистая омела и ни единого птичьего гнезда. Налицо аномалии. Средоточие силовых линий? Артефакт? Реликт? Она хотела было открыть рот и спросить Истредда про возможную интерсекцию, но потом вспомнила про то, отчего у неё постоянно свербит в носу и тянет под ложечкой. Чародей был сейчас слеп и глох.
Жара опаляла щеки, буравил спину взгляд невидимого арбалета, наполненный падалью ветер трепал волосы и забивался в ноздри, становился неотъемлемой частью организма, вытравливал все воспоминания о том, что когда-то что-то в этом мире могло быть чистым и не смердящим.
– Я сейчас спалю этот лагерь к чертовой матери.
С языка чародеек это переводилось как «если хочешь что-то сказать, говори». Своеобразное начало светской беседы, но обстановка более чем соответствовала.

Шеала де Танкарвилль, Речной туман (побережье р. Дыфня, 1267)

- Недожгли, - поморщился Истредд, - жгли тщательно, извели масло и кучу дров, но он был такой мокрый, что только дымил. Остатки закопали за частоколом, рядом с тем, который тянул в рот что попало. Что касется пленников и местных...
Он замер. Со стороны могло показаться, что чародей тщательно обдумывает этот вопрос, на самом деле он кое-что вспоминал: попав в плен за пару дней до взятия Венгерберга, он в деталях наблюдал, что делает армия Империи с теми, кто особенно рьяно сопротивляется. Потом, покидая мертвый город, его сородичи... увлеклись. Так увлеклись, что именно это и стало причиной нынешнего перемирия - там, по ту сторону Дыфни попросту испугались.
И он прекрасно понимал, почему. Будучи достаточно стар, чтобы видение о текущей по сточным канавам крови не беспокоили его по ночам, Истредд всё равно предпочел бы не вспоминать.
- Нет, - получилось излишне коротко, и он исправился чуть поспешнее, чем нужно, - но меня не выпускали за пределы лагеря. А с солдатами - какие там следы... я пытался расспрашивать, но ответы довольно однообразны: не знаю, не видел, не помню. Только с последним повезло. Говорит, что видел, как его сослуживец ночью одевался. И торопился так, будто его там кто-то ждал, снаружи. Это всё, что я мог узнать, сама понимаешь.
Зато в жизнь назаирца вот сейчас пришло кое-что чистое и несмердящее. Ни единого сладкого аромата - и прекрасно, крыжовник точно был бы здесь не к месту - кардамон и что-то хвойное. Кедр? Можжевельник? Холодное и острое, как ветер с гор, которого здесь очень не хватало.
У своеобразного начала светской беседы было еще более своеобразное продолжение: он шагнул вперед, и взял ее в руки, как берут Силу - осторожно, но непреклонно, и Ковирская Затворница оказалась неприлично мягкой для человека, который выглядит, будто пять футов золотистого этолийского мрамора.
Всё это время мне было нечем дышать.
Истредд не знал, прочтет ли Шеала эту мысль, но, в общем, если бы она захотела, ему было нечем защититься. А что потом будет - да леший с ним.
- Спасибо тебе, - сказал он, осторожно размыкая руки, - но я меньше всего хотел, чтобы ты вот это видела. И оказалась здесь. И, пожалуйста, не пытайся спалить лагерь, я, знаешь ли, за тебя боюсь.
Пусть это будет похоже на неожиданный порыв благодарности.
Будь они помладше лет на... восемьдесят?.. ситуация была бы неловкой.
Впрочем, сейчас ничего не поменялось.
- Свидетеля ты, кстати, видела. Этот пехотинец, которого за мной посылали, - на этом светская беседа закончилась, и, честно говоря, хорошо, - правда, я сомневаюсь, что он что-то важное скажет. А лес этот осматривать лучше ночью, я ничего не чувствую, но мне кажется, что днем из него ничего не вытянуть. Могу показать место, где нашли тело, я там был и, кстати, видел остатки хутора дальше по дороге. Туда нас вполне пустят, это практически территория лагеря.
Помощи от него, сейчас никакого не чародея, было ни на грош. Отвратительно.

Истредд, Речной туман (побережье р. Дыфня, 1267)

0

20

Меч, разумеется, был её. Сугроб - тот самый, её.
И беловолосая всадница - её была тоже. А вот вина в криках людей, разорвавших воздух, в кои-то веки - не её.
- Ани...! - докричаться Каролис не успела. Её рот с громким хлопком разочарования закрылся, так и не произнеся имя до конца. Потому что в тот самый момент над ухом, задев волосы краем оперения, просвистела стрела. Ещё одна, пылающая, вонзилась в бочки у таверны.
На лучника она обиделась. Быть застреленной в голову ей, разумеется, не хотелось. Мало кого на свете в принципе прельщает перспектива быть застреленным хоть куда-нибудь, но отчего-то именно в голову стрелу схлопотать не хотелось. А ещё в ягодицу. Потому что будет крайне стыдно. Особенно если стрела в ягодице станет причиной смерти.
Лучников было много. Поэтому кто конкретно был - осталось загадкой. А вот что происходит - загадкой не было. Люди убивали людей. Люди убивали нелюдей. Этой ночью многие должны были умереть.
Вторую стрелу она отбила кинетическим посылом. Им же ударила по ногам какой-то лошади - совершенно случайно. Грубое, вредное заклинание. Но такое эффективное и полезное в отчаянные времена.
Врассыпную броситься было патологически необходимо. Больше мишеней - меньше возможности в них попасть. Вот только количество стрел, в секунду обрушающихся на головы несчастных, компенсировало правило о трудности попадания в большое количество двигающихся мишеней.
Поэтому врассыпную никто не бросался. Пока что.
- Как же это всё надоело. Бежишь из Редании, потому что там убивают нелюдей, попадаешь на кровавый пир в Каэдвене. Бежишь с кровавого пира в Каэдвене, попадаешь на бойню в Аэдирне. Мерзкие... Люди.
Если бы Эмиель Регис применил свой фирменный укоряющий взгляд на ней, она бы спряталась за ближайшими бочками и оттуда понамагичила что-нибудь особо паскудное и эффективное. Но Эмиель Регис не применил свой фирменный укоряющий взгляд. По крайней мере, не на ней.
Третья стрела до них не долетела. А также четвертая, пятая и шестая. Они висели в воздухе. Застыли в воздухе. Они не могли прорваться сквозь магический барьер.
Особо паскудным это не было. Особо эффективным - возможно.
- Начинаю понимать эльфов. И искренне недоумеваю, как они нас всех раньше не перестреляли. Удивительно терпеливый народ.
Неэффективная она женщина против тысячи стрел, трех десятков всадников и праведного человеческого гнева. Однако если взять каждый пункт по отдельности, можно было бы получить результат. Скорее положительный, нежели отрицательный.
Тишина наступала вокруг. Для других - нет. Только для неё. Чародейка припала на одно колено. Эфес услужливо уткнулся в грудь, не дав постыдно упасть.
Кап.
Растеклось маленькое красное солнышко на снегу. Губы были солеными. И красными от крови.
Но щит - разумеется, забыв, что двум из четырех в их скромной компании стрелы лишь действуют на нервы и не более того - она так и не отпустила.

Каролис, По грехам нашим (Верхний Аэдирн/Нижняя Мархия, январь 1269)

0


Вы здесь » Live Your Life » Книги, комиксы, игры » Ведьмак: Глас рассудка


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC